Часть вторая
СТАРЫЙ КОНВЕРТ
1
Несколько месяцев тому назад, во время зимних каникул, Рой, возвращаясь автостопом домой из Казахстана, встретил на трассе совсем юную девушку, в которой с удивлением узнал свою студентку-первокурсницу. Звали её Катя. Недолго думая, они решили продвигаться дальше вместе. Ведь это было безопаснее для неё, да и веселее для обоих.
Кате нравились многие песни Роя, которые распевали и слушали на кассетах в её кругу (студенческом лишь отчасти). Она давно была тайно в него влюблена, но он казался ей недосягаемой вершиной, скрытой в тумане институтского академизма и - то ли легенд, то ли сплетен. Для Роя же она оставалась лишь хорошенькой студенткой, и только. Поэтому, повстречав её на трассе, среди заснеженного поля где-то между Оренбургом и Магнитогорском, он удивился и обрадовался. Привлекательную внешность Кати дополняло нечто родственное ему, - то, что он никак не ожидал обнаружить ни у одного своего студента или студентки, большинство которых он считал ленивыми и избалованными инфантилами.
 Итак, они поехали вместе. И на полпути до дома перед ними возник Ташлинск.
Замёрзшие и уставшие, они въехали в его пределы уже к вечеру. И тогда оказалось, что в их записных книжках - один и тот же адрес для вписки. Порадовавшись такому совпадению (а Катя в нём увидела больше, чем случайность), они принялись искать местонахождение ночлега, не имея ни малейшего представления, что их там ждёт.
Уже в одиннадцатом часу они обнаружили, наконец, нужную улицу и пошли по ней, взявшись за руки. По пути им не попалось ни одного горящего фонарного столба, и Рой освещал дорогу фонариком, пытаясь обнаружить номер дома. Улица миновала небольшой пустырь, и продолжалась дальше. Однако то, что они вскоре увидели вокруг себя, вызвало если не страх, то недоумение.
Слева дисциплинированно уходили во тьму металлические гаражи, большинство из которых заржавели и были заброшены, а справа - тянулась высокая бетонная ограда с клубками заиндевевшей колючей проволоки наверху. За оградой в лунном свете виднелись корпуса завода с трубами и чёрными окнами, среди которых множество было без стекол. Морозный воздух колыхался от странного уханья, доносящегося откуда-то из-за гаражных крыш. Со стороны же завода, как ни странно, не долетало ни звука.
- Вот чёрт! - ворчал Рой. - Нам нужен 39-тый дом. Так? Последний жилой дом на нечётной стороне был 37. Стало быть, следующий должен быть наш. А вместо него мы видим чёрт-те что. Может, он за этим чудищем? Тогда ещё топать и топать. Кто тебе дал эту вписку?
- Да кто-то из Энска. Сказали, что там сквот, - ответила, икая от холода, Катя.
- Да. Мне тоже сказали, что сквот. Однако никто ничего не объяснил. Все пьяны были. Что это за звуки слева? Слышишь?
- Слышу. Как будто сваи забивают.
- Это ночью-то?
Ворча и рассуждая таким образом, они прошли ещё метров двести. Ограде и гаражам, равно как и непонятному уханью, не было конца.
- Стоп. - Фонарик Роя осветил буквы и цифры, грубо нарисованные краской на ограде: улица Советского плодородия, 39. - М-да. Придётся нам, Катюш, ночевать в сугробе.
- Брр. Я замёрзла, - жалобно простонала она. И вдруг вскрикнула: - Смотри, впереди вроде проходная, а там - свет.
Впереди действительно из тьмы проступали контуры ворот и нависшей над ними сторожевой деревянной башенки. Подойдя ближе, они разобрали на воротах огромную, немного кривую, надпись с вычурными завитушками: "Бразилия". В башенке было темно, а сквозь щели ворот сквозил свет электрической лампочки. Но более всего Рой и Катя были удивлены, когда из-за них раздался не лай собаки, а едва слышимое нервное гитарное соло.
- Всё. Пришли. Это Заппа, - сказал, облегчённо вздохнув, Рой, и отчаянно постучал.
Стучать им пришлось долго. Они матерились и кричали во всю глотку. Наконец, с той стороны послышался скрип снега, и голос, ленивый и тёплый, спросил:
- Ты, что ли, Макмёрфи?
Ни у Роя, ни тем более у Кати, уже не было сил шутить. Они назвали свои имена и попросились переночевать.
Заскрежетал засов и тяжёлые ворота медленно открылись. В слабом свете электрической лампочки показался высокий тощий парень с растрёпанными волосами, зябко кутающийся в шерстяной плед. Он, улыбаясь, протянул Рою широкую ладонь:
- Алекс - я. Ну, чё встали, давайте проходите, проходите!
2
Ночь путешественники провели в огромной котельной. Там жило по случаю зимы несколько сквоттеров.
Стараясь никого не разбудить, Алекс провёл гостей в дальний угол, и освободил им место на просторных нарах. Вскоре явились кипяток и бутерброды. Вполголоса отвечая на вопросы о дороге, Рой и Катя с помощью фонарика разглядели помещение.
Котельная оказалась разгороженной лёгкими ширмами, напоминая сцену театра кабуки во время подготовки неряшливыми монтировщиками спектакля. Вдоль стен шли широкие нары с матрасами и бельём, либо вовсе без него. На них храпело и сопело местное разнополое население. С потолка свисали толстые, постоянно гудящие трубы и провода, покрытые яркими цветными узорами. Алекс, словно прочитав мысли Роя, заметил, что да, всё это очень похоже на интерьер квартир героев фильма Терри Гильяма "Бразилия", поэтому местные жители так и назвали свою котельную, а позже это название перешло на весь сквот.
 Едва согревшись горячим бульоном, Катя сразу же уснула, свернувшись калачиком у стены. Алекс начал было увлечённо рассказывать Рою историю сквота, но, вскоре увидев, что и тот засыпает, нехотя удалился, пообещав вернуться утром и показать гостям местные достопримечательности.
Рой растянулся на нарах, стараясь не касаться Кати.
Едва рассвело, Алекс появился в дверях с горячим чайником, угадав, что гости уже проснулись - единственные в котельной. В сумраке зимнего утра Рой внимательнее пригляделся к нему. Самой замечательной чертой в облике Алекса ему показалась постоянная подвижность. Но это были не безвольные движения марионетки, а точные и короткие жесты человека, сдерживающего свою силу и знающего, как и куда её применить.
После быстрого завтрака Алекс повёл гостей на экскурсию по заводу обетованному.
Первое, что бросилось в глаза Рою и Кате, едва они вышли на улицу - это избыток труб, гигантской арматуры и проводов не только внутри помещений, но и снаружи.
Особенно много было труб. Каменные, металлические, облачённые в жёсткую ткань, с торчащими кусками стекловаты и без неё, они, как гигантские лианы, обвивали стены корпусов, шли вдоль заводских улочек, уходя либо в небо, либо под землю, либо врезались в стены зданий.
Причём и трубы, и арматура, и провода на территории сквота были покрашены, как и в котельной, во все цвета радуги и покрыты всевозможными узорами (равно как и каменные стены старой кладки, по которым они тянулись).
Ещё в избытке здесь пребывала музыка. Казалось, её источали сами стены в величайшем разнообразии. Но ни в одном месте она не была громкой. Раздаваясь вполголоса то электронной пульсацией, то плывущим звуковым теплом, то, вибрируя незримыми нервами, то, проникая во все предметы монотонным или дребезжащим ритмом, она как бы иллюстрировала окружающий пейзаж и служила одухотворяющим фоном для жизни в нём. Было очевидно, что он омертвел бы без неё. Рой без труда узнавал любимые им композиции Брайана Ино, Tangerine Dream, Pink Floyd, Einsturzende Neubauten и Заппы, но с удивлением замечал, что нигде они не звучали столь органично, как здесь. Возможно, как раз благодаря музыке унылая явь заброшенного завода приобретала возвышающий её, неземной оттенок.
Сам сквот занимал едва ли не десять процентов всей заводской территории. Кроме котельной (откуда в своё время был выжит мелкий уголовный элемент), сквоттеры колонизировали контору, несколько мастерских и цехов. Всё это было компактно расположено у проходной.
Хозяева ближайшей мастерской, из которой доносился сильный запах масляной краски, никак не отреагировали на стук.
- Дрыхнут ещё, - добродушно прокомментировал это обстоятельство Алекс, и посмотрел на часы. - Ещё одиннадцать только…
- А вы в курсе? - спросил он вдруг Роя и Катю, ведя их по узкой улочке и явно радуясь новым собеседникам. - Недавно в Англии архивариусы раскопали манускрипт второго тома "Робинзона Крузо". Там речь о том, как спасённый Робинзон вернулся в Англию и здорово там обломался. Так что вскоре он свалил обратно на свой остров к Пятнице.
По выражению лица Алекса обычно было трудно понять, говорит ли он серьёзно, или, что называется, гонит. В этом состояла его особенная манера общаться, никак не выражая внешне своё отношение к тому, что говорилось им или его собеседником.
- А всё потому, - продолжал он, - что человек - существо социальное. Но хочет жить он только в своём социуме. В своём мире. Который сам создал. Робинзон на своём острове создал свой мир из своей хижины, Пятницы, козы, попугая, и кого там ещё… А в Англии у него что? Хуй с брикетами. Вот его и потянуло обратно. Как Штирлица на Родину. Мы - вот тоже нашли необитаемый остров, и создали на нём своё…
- Впрочем, нет, - Алекс задумался и добавил: - Мы создали его уже в городе. А сюда мы его только перенесли. Чтобы нам не мешали.
- Если ты умеешь делать нужные вещи, ты способен стать свободным от чужого социума и создать свой, - продолжил он и резюмировал: - Вообще, я давно заметил: чем больше зла приносишь обществу, тем больше от него зависишь. И наоборот. Чем больше пользы, тем больше оно зависит от тебя.
- Ох, - усмехнулся Рой. - Если бы только всегда оно было способно отличить пользу от зла…
- Да. Вот в этом-то вся и проблема, - обрадовано согласился Алекс. - Вот, говорят: "время - деньги". Буржуйская хуйня. Реально же дело обстоит так: либо у тебя есть время, либо у тебя есть деньги… Но, если ты понял, что дверь твоего сознания должна на фиг слететь с петель, а то её никогда не откроешь, то…
Катя молчала и внимательно слушала. Ей было приятно, что при ней взрослые парни говорили так умно. Это бывало в её жизни нечасто.
Несколько раз она хотела дополнить слова Алекса собственными мыслями, но в последнюю секунду что-то заставляло её передумать. Ей было очень неуютно здесь, среди железа, глухих стен и незнакомых людей, и если бы не Рой, она тот час уехала бы отсюда.
Они не спеша обогнули корпус и вышли к двухэтажному кирпичному зданию, сплошь покрытому разноцветными граффити. На некоторых окнах Рой заметил шторы.
- Это наш интернет-хаус, - доверительно сообщил Алекс. - Бывшая заводская контора. Единственное место на заводе, где сохранилась телефонная связь. Тут и выход в интернет имеется. Тем и живём: развлекаемся и зарабатываем - всё в сети. Дизайн и прочее. Я живу в одном из кабинетов. Зайдём потом? Жена накормит… Щас она спит ещё, правда. В конторе многие наши живут. Почти все, у кого есть компьютер - все здесь…
- Знаете, вы кто? - наконец осмелилась подать голос Катя. - Вы кибер-хиппи, вот вы кто!
Алекс засмеялся и щёлкнул пальцами.
- Во сказанула! Кибер-хиппи! Точно! Надо будет сказать нашим. Кибернетическая коммуна - вот что у нас. Ведь что мы сделали? - спросил он, и сам торжественно ответил, подняв указательный палец: - Останки индустриальной цивилизации соединили с цивилизацией постиндустриальной…
Не доходя до конторы, они остановились у новой мастерской, и Алекс громко постучал, что-то бормоча себе под нос.
 Дверь открыла полная молодая женщина с распущенными светлыми волосами. Она, ёжась от холода, завершила огромный зевок и радостно засмеялась, приглашающе замахав рукой.
- Мама Влада, - то ли представил её, то ли обратился к ней Алекс. - Вот кто ночью-то приехал. Это -…
- А я узнала, - перебила его Влада, и протянула Рою руку. - Ты - Рой. Я была как-то на одном твоём квартирнике в Челябе. И вообще.
- А это - Катя, - сказал Рой, краем глаза заметив, что Катя слегка насупилась.
- Вперёд! У меня тут полно народу со вчерашнего дня.
3
Мастерская была разделена деревянной переборкой на жилой и рабочий отсеки. В первом, у самых батарей отопления, располагалась обширнейшая кровать, подпиравшая к стенке старомодный шкаф с магнитофоном вместо посуды. Из магнитофона раздавались приглушённые, мягкие звуки. На полу у кровати стоял компьютер, чей системный блок и монитор были разрисованы темперой узорами в индейском стиле. А во втором отсеке, у окна с толстым зелёным стеклом, помещались только печь для обжига керамики и стол с табуреткой для работы. Оба отсека с одинаковой плотностью были наполнены керамическими изделиями - колокольчиками, вазочками, тарелками, горшками самой разнообразной формы, фигурками людей и животных… Всё это свисало на шнурках с труб под потолком или стояло на полу.
Жилой отсек был перегорожен ширмой, отделявшей ту его часть, которая считалась кухней. Оттуда раздавались голоса. Снимая тёплую одежду (в мастерской оказалось очень жарко) и переобувая обувь, гости невольно прислушивались к ним под лукаво-весёлый, явно их комментирующий, взгляд Влады.
- Вот я тебе скажу, за что бабы не любят философов, - громко и развязно басил кто-то с украинским акцентом. - Они, брат, боятся, что их превратят в абстрактное понятие. И они в этом правы. Ведь ты тоже не хочешь стать абстрактным понятием? Какой-нибудь там субстанцией-муданцией, так ведь?
- Да, но вот, например, Маркса женщины любили, и ещё как! - отвечал ему другой голос, более тихий, высокий и неуверенный.
- Так как его не любить, если он полмира трахнул! Ты вот хотя бы пол-Ташлинска трахни, так тебя так любить начнут, что…
- Да не в том тут дело, Макмёрфи … - раздался третий голос. Он звучал так же тихо, но более настойчиво. Вдруг его обладатель хохотнул как будто от внезапно пришедшей в голову мысли: - Не возжелай жены ближнего своего, если не хочешь, чтобы тот возжелал тебя…
Развивать тему спорщикам не дала хозяйка.
- Ребзя! - крикнула она. - Кто к нам приехал!
Спор за ширмой сразу прекратился.
Несмотря на полноту, Влада уверенно двигалась по направлению к кухне сквозь своё хрупкое керамическое царство.
- Я только ночью закончила обжиг. Скоро выставка, - как бы извиняясь, сказала она гостям.
- Здорово!.. - в один голос заявили они, озираясь вокруг.
На кухне не было ни стола, ни стульев. Зато около узкого вертикального окна располагалась плоская электрическая плитка, заваленная кучей немытой посуды, а в углу тарахтел крошечный холодильник. Полукругом у плиты располагались трое собеседников, являя собой довольно живописный вид. Все они восседали на каких-то детских вещах: кто на трёхколёсном велосипеде, кто на санках, кто на перевёрнутом горшке. Один из них слишком явно выпадал из привычного "бразильского" видеоряда. Это был толстый бритый мужик с причёской "ёжиком" и в военной форме. Поперёк колен он держал пластмассовый автомат. Его собеседники были гораздо моложе и более похожи на обычных "бразильцев" запущенной растительностью на голове и невзыскательной одеждой.
В углу кухни, на спальнике, чуть слышно всхрапывал щуплый паренёк с зарастающим остатком ирокеза на голове. На его голой безволосой груди, выставляющейся из-под рубашки, виднелся крестик на цепочке…
"В Лондоне я видал голубых скинхедов, - промелькнуло в голове у Роя, - почему бы в России не встретить православных панков?.."
…А возле него, абсолютно ни на кого не обращая внимания, играл с котятами мальчик лет пяти, чистенький и аккуратно одетый.
- Сейчас будем пить чай! - провозгласила Влада и скомандовала: - А ну-ка, ребзя, мыть посуду!
Единственный, кто проигнорировал призыв Влады, был тот самый тип в военной форме, которого все называли Макмёрфи. Он, даже не взглянув на гостей, начал трещать без умолку, в то время как все остальные либо прибирались, либо собирали "стол". Говорил он громко, ни мало не заботясь, интересно ли кому то, что он говорил.
- Я тут недавно шлюху снял. Старую-престарую, да наплевать, я пьян был в умат. Ну, так вот, раздевается она, я приглядываюсь, а у неё вокруг лобка наколка: "Оставь надежду, всяк в меня входящий"!
Смеялся Макмёрфи долго, оглушительным, распахнутым смехом, как обычно смеётся открытый, бесхитростный человек, но такой, о котором говорят: "его всегда много".
Рой заметил, что с их приходом сквоттеры стали неохотно заговаривать с Макмёрфи и натянуто улыбаться ему в ответ. Похоже было, что в присутствии гостей они стесняются его. Но он, увлечённый своим монологом, не чувствовал этого.
Наконец, Влада, осклабясь, мягко спросила:
- Макмёрфушко, тебе не пора? Солдатики-то, чай, заждались…
- Солдат - он как булыжник, тоже орудие пролетариата. Подождёт, - изрёк тот, но через несколько минут всё же стал собираться.
- Так вот, Макмёрфи, - обратился к нему, выйдя в коридор (или, точнее, туда, что здесь считалось коридором) обладатель настойчивого голоса, видимо, возвращаясь к прерванному разговору. Это был, как чуть позже узнал Рой, муж Влады, которого все называли Мартин. - У всех женщин, по большому счёту, анатомия одинаковая, и, если иметь в виду только её, то, строго говоря, нет разницы в том, в кого спускаешь. Но гораздо важнее, в какие глаза ты при этом смотришь…
Макмёрфи чуть задумался, напялил на растопыренные уши фуражку и ответил с непокорной улыбкой:
- Запомни, сынок, женщина - она как река: в одну и ту же дважды не войдёшь. Это - закон природы. Так что глаза здесь не имеют никакого значения. Они всегда разные, даже когда женщина одна и та же. Честь имею, - заключил он и захлопнул дверь.
И сразу все почувствовали себя свободнее, а мастерская стала похожа на детскую, покинутую строгой нянькой.
 …Если "интернет-хауз" представлял собой мозговой центр сквота, то керамическая мастерская Мамы Влады (а именно так звали её хозяйку сквоттеры, имея в виду её доброту и семейное положение), без преувеличения, была его сердцем. Там, пользуясь общительностью хозяев и относительной налаженностью быта, собирались небольшие компании для обсуждения личных проблем.
После ухода Макмёрфи и обычного рассказа гостей, кто они, откуда и куда движутся (впрочем, "кто" - это касалось только Кати, Роя же, хотя бы понаслышке, знали все), мастерскую залил поток доверительного общения.
Катя не участвовала в беседе. Она сразу подружилась с маленьким сыном Влады, и они уединились в углу, о чём-то в полголоса болтая и лепя глиняных человечков. Ей нравилось возиться с детьми. В своей студенческой группе она была едва ли не единственной, кому всерьёз нравился предмет "возрастная педагогика".
- У каждого сквоттера своя история, - говорил Алекс, обращаясь к Рою, сидящему на циновке. - История, которая могла бы привести куда угодно, кого на садовый участок предков, кого в психушку, кого в тюрьму. Но по разным причинам привела на заброшенный завод. Кто-то здесь из-за того, что жить больше негде, кто-то - из-за того, что негде работать.
- Большинство же по той простой причине, что здесь их понимают, - продолжила Влада, разливая чай, и, подумав, добавила: - А ещё, наверное, потому что не хотят участвовать в том бардаке, который снаружи…
- Да, да. Скорее, именно так, - подтвердил Алекс.
- В сущности, тоталитаризм-то ведь не свергли. Его просто пересадили в душу обывателя, и он стал тоталитаризмом безмыслия и духовной слепоты, - задумчиво произнёс Мартин. - И если ты теперь не буржуйчик и не холуйчик, тебя считают сталинистом…
- Ладно, ребзя, - вздохнула Влада, - не будем о политике. Она вот здесь у меня уже. Давай-ка, Рой, я тебе лучше кое-что покажу.
Она вышла из кухни и через минуту вернулась, держа в руках тонкую брошюрку.
- Мы издаём поэтический журнал. У нас тут каждый второй стихи пишет.
- Только не я, - поспешил сказать Алекс.
- Хочешь, почитаю? - спросила Влада Роя. Тот утвердительно кивнул.
Стихи были разные, хорошие и плохие, грустные и весёлые. Рой, слушая их, чувствовал, что за этими, подчас корявыми строками таится напряжённая, разнообразная и такая близкая ему жизнь, - жизнь людей, "возделывающих свой сад", как он когда-то прочитал в одной старой мудрой книге. И тогда ему показалось, что всех этих людей он знает давно и что он так же является старожилом всех этих цехов и мастерских…
…Обладатель неуверенного голоса, длинноволосый и совсем юный, так и не познакомился с Роем и Катей. Он молча сидел на своём первоначальном месте, на детских санках, всем видом показывая, что предпочитает оставаться незамеченным гостями, и только с улыбкой одобрительно кивал друзьям и изредка глубокомысленно гмыкал. Рою понравились его живые глаза, но у него не было привычки заговаривать первым с незнакомыми людьми, поэтому он так и не проронил с ним ни слова.
Что касается Мартина, то он, единственный из присутствующих, вначале не вызвал у Роя симпатии. Главным образом, из-за того, что имел обыкновение перебивать своих собеседников, торопясь высказать свои мысли. Впрочем, они часто оказывались глубокими и верными, и слушать его было интересно. Алекс и Влада, похоже, давно примирились с его горячностью и только изредка, шутливо ворча, останавливали его. Тогда он капризно сжимал губы и замолкал, но через минуту опять кого-нибудь перебивал. Рой же так увлёкся беседой, что, в конце концов, перестал обращать на это внимание.
Он то и дело спохватывался, что смотрит чересчур пристально на Катю, играющую с мальчиком. Тогда он отводил взгляд и смущался, замечая на губах, и в глазах Влады улыбку, какой обычно улыбаются женщины, глядя на целующихся детей. После разговора о стихах она подошла к нему и прошептала на ухо:
- Рой, имей в виду, что если девушка осьмнадцати лет и взрослая женщина говорят "Я люблю", они говорят о разных чувствах.
Рой вконец смутился и не нашёл, что ответить.
Вскоре проснулся в углу некто и отрекомендовался представителем "чёрной интеллигенции", скульптором Шредером. Первым же делом он начал искать в холодильнике пиво, но, не найдя его, раскрутил обладателя неуверенного голоса на десятку, и увёл его с собой в магазин.
- Насколько я знаю Шредера, вернутся они не скоро, - с саркастической улыбкой сказала Влада, как только закрылась за ними дверь.
Спустя некоторое время после ухода "чёрной интеллигенции" Алекс затеял жаркий спор с Мартином о последнем альбоме "King Crimson". Рой же с хозяйкой уединились в рабочем отсеке у открытого окна и курили.
- Всё бы, Рой, хорошо, если бы… - со вздохом проговорила Влада, внезапно съёжившись и постарев. - На самом деле мы здесь очень, очень разные. Одни пашут все дни напролёт, другим на всё насрать, лишь дурь была бы на халяву да хавка.
Влада покосилась в сторону Алекса и мужа. Что было в этом взгляде больше - укоризны или жалости, и на кого он был направлен, Рой не разобрал.
- Так ведь Алекс, вроде, где-то зарабатывает, он говорил…
- Да я не про него… Думала я буду женой сталкера, да сама сталкером стала, - едва слышно произнесла Влада и загасила окурок.
- Ладно, пошли. Вы к нам сразу из котельной? Тогда мы вам ещё кое-что покажем.
Из мастерской Рой и Катя вместе со своими новыми друзьями направились в один из заводских цехов. "Бразильцы" использовали его как выставочный зал для своих инсталляций.
В пустом пространстве цеха с разбитыми окнами высилось несколько покрытых изморозью фигур, сооружённых из металлолома и станков, чудом здесь сохранившихся. Алекс нажал на какие-то кнопки и рубильники на стене, и эти фигуры ожили. Они стали вращаться, светиться, звенеть и скрежетать. От неожиданности Катя даже взвизгнула под общий хохот.
- Это наш Шредер так летом забавлялся. А мы ему помогали, - прокомментировал Алекс танец металлических призраков. Вскоре он остановил их, и кампания вышла на улицу.
Но самой неожиданной для гостей оказалась обсерватория, устроенная сквоттерами прямо на одной из заводских труб, правда, не самой высокой. Они укрепили на ней что-то вроде деревянной халабуды, вроде тех, что сооружают мальчишки на деревьях, и умудрились поместить внутри неё небольшой, но тяжелый школьный телескоп. Вместе с ним туда могли войти ещё два человека, только стоя. На полу же мог растянуться лишь один. Рой, напрягая зрение, прочитал надпись, намалёванную белой краской на внешней стороне её стен: "Пулково". С земли к ней вела металлическая лестница, ползущая сначала по стене заводского корпуса, а потом - по кирпичной трубе.
- Астроном у нас Сказочник, - пояснила Влада. - Да вон он, собственной персоной. Весьма кстати.
Со стороны проходной к ним навстречу неторопливо шёл рослый мужик в валенках и в тулупе, опоясанном проволокой. Чуть позже, когда он приблизился, Рой заметил на его груди очки сварщика, наполовину скрываемые густой бородой.
Влада, сделав спутникам знак остановиться, принялась скороговоркой рассказывать про него.
- Сказочник у нас если не самый умный, то, пожалуй, самый образованный, это точно. Он учился, пожалуй, во всех вузах Ташлинска.
- Только ни один не закончил, - вставил Мартин.
- Ну да, - продолжила Влада. - Но не из-за лени. Изучит что надо, и заберёт документы. Потом, говорит, пойдёт пустая трата времени. Дольше всего корпел в медицинском и бросил его перед самым дипломом. Зато у нас теперь - свой врач.
- Лечит всё - от соплей до беременности, - заметил Алекс. - В смысле, роды принимает и аборты делает.
- И часто - аборты? - спросила Катя.
- Реже, чем снаружи, - ответила Влада, и продолжила: - У Сказочника есть пунктик: он избегает всякую инициацию. Ещё и поэтому вузы бросал.
- Ага. Косит от армии и от загса - тоже поэтому, - опять вставил Алекс. - Дескать, любая инициация - суть угроза свободному самоопределению.
- Вообще-то он работает дворником в ближних кварталах, - вновь принялась рассказывать Влада. - Но Алекс иногда подбрасывает ему компьютерную халтурку…
- Вот именно, что подбрасываю. Сам он никогда о ней не позаботится…
- …И тогда Сказочник зарабатывает, как он выражается, "немного много" денег. Тратит он их в основном на книги по астрономии и компакт-диски. Причём всегда фирменные берёт, эстет.
- Каждую покупку он превращает в перфоманс, - перебил жену Мартин. - Это надо видеть! Наденет пижамные штаны, какую-нибудь несусветную фуфайку, подпоясается проволокой и пойдёт совершать шоппинг. Ходит между стеллажей с товаром, а охрана только на него и зырит: не украл бы чего. А он спокойненько возьмёт всё что надо и к кассе. Кассирша на него глаза выпучит, пока он тысячи отсчитывает в набитом кошельке за какую-нибудь эстетскую штучку: во, думает, в России бомжи пошли!
- Это он называет "индульгировать", - снова заговорила Влада. - Живёт же он до холодов в своей обсерватории на трубе…
- Когда он там спит, его пятки снизу виднеются, - добавил Мартин.
- …а на зиму обосновывается в котельной, поднимается наверх только для наблюдений. Они нужны ему для книги против астрологии. Он пишет её уже несколько лет. Сколько его помню, всё её пишет.
- Да, пишу! - подхватил разговор подошедший Сказочник, видимо услыхав последние слова, и отчеканил басом, глядя в упор немигающим взглядом на Роя:
- Материализм - это учение о родственных связях человека со всем, что его окружает. Но астрология считает нас и звёзды уж слишком близкими родственниками.
- Согласен, - кивнул в ответ Рой.
 Сказочник крепко пожал его руку и галантно, без тени иронии, поклонился Кате. Та восхищённо на него посмотрела.
Вернувшегося с работы Сказочника Влада принялась уговаривать дать гостям ключ от обсерватории. Он запирал её на огромный амбарный замок и позволял забираться туда только вместе с собой, зная неаккуратность иных сквоттеров и боясь за сохранность телескопа.
- У меня не планетарий, - буркнул вначале Сказочник.
- Ну, под мою же ответственность, - продолжала умолять Влада.
- Из всего, что у Сказочника есть, телескоп - это единственное, что ему жалко терять, - объяснил Мартин.
- Ведь он ещё советский, не какая-нибудь там китайская фигня… - подтвердил Сказочник, ещё минуту поколебался и отдал Рою ключ.
С высоты обсерватории, куда залезли, невзирая на холод и ветер, по скользкой металлической лестнице Рой и Катя, сквот казался единым красочным пятном среди заснеженного завода. Молох, который когда-то пожирал людей, был мёртв и из его снежной могилы рос этот яркий, многоцветный цветок.
Низкое небо мягко опиралось на заводские трубы. Заводские корпуса сливались с остальным городом, который подкрадывался к ним сначала "хрущёвками", потом - деревянными бараками, гаражами, и, наконец, небольшой пустошью с торчащими из-под снега пнями. Но пятно "Бразилии", казалось, жило своей отдельной жизнью, пульсируя цветом и едва слышимой сверху музыкой. Рой ощутил поднимавшееся от него облако тепла и посмотрел на Катю. Она хмуро глядела прямо перед собой. Рой попытался угадать, что она чувствует сейчас и неожиданно для себя поцеловал её. Катя не испугалась, и только широко раскрыв глаза, хихикнула. Потом они долго молча стояли, держась за поручни и забыв об отчаянно машущих и кричащих, мёрзнущих внизу друзьях. Наконец, Катя произнесла:
- Не понимаю, чего они так прутся от этого завода, от этой ужасной архитектуры, от этих железяк уродливых… Просто Мордор вокруг какой-то…
- А я догадываюсь почему, - ответил Рой. - Они относятся к ним так же, как романтики в девятнадцатом веке - к готическим руинам. Просто они пытаются быть не из нашего времени…
Они помолчали.
- Жаль, что теперь не ночь и звёзд не видно… - вздохнула Катя.
- Да, жаль, - ответил Рой, касаясь телескопа Сказочника кончиками пальцев. Над телескопом висели заиндевевшие карта звёздного неба, фотографические портреты Эйнштейна, Маркса, братьев Стругацких и группы "Yes".
- Жаль, - повторил он и обнял её.
Маркс покачал бородой, всёзнающе щуря глаза. Эйнштейн и Стругацкие сквозь иней снисходительно заулыбались, а "Yes" заиграл и запел хором "The Gates of Delirium".
На следующий день Рой дал в котельной концерт. Слушателей, пришедших из города, оказалось столько, что входную дверь еле удалось закрыть. Но он знал, что на самом деле он выступает, - а играл и пел он в тот раз так, как давно этого не делал, - только для одного человека - для Кати. Она сидела напротив, на полу, обхватив колени и не отрываясь, глядела на него. Когда он пел, её губы беззвучно повторяли движения его губ…
…Вечером в котельной перед сном Рой спросил у Сказочника, лежащего на соседних нарах, что такое для него сквот.
- Я здесь чувствую себя, как Румата Эсторский, вернувшийся с Арканара на базу землян… - почти не задумываясь, ответил тот.
- А я, - вступила в разговор до того молчавшая Катя, - у вас как будто перешла из буйного отделения в тихое…
*
День спустя Алекс провожал их на трассу.
- Слушай, Алекс, - спросил Рой. - У меня к тебе два вопроса. Чего это у вас всё время ухает по ночам, и кто такой этот Макмёрфи?
- На самом деле это - один вопрос, - с готовностью, как будто только и ждал разговора об этом, ответил Алекс. - Он касается нашего окружения. Дело в том, что здесь рядом - военный полигон и военчасть. А Макмёрфи миру известен более как прапорщик Пасечный.
- Ну и что?
- А то, что прапорщик Пасечный ведёт двойную… нет, даже тройную жизнь. Он, кроме того, что прапорщик, ещё и поэт (графоманище хуев, но клёвый мужик), и старый кореш единственного в Ташлинске генерала. Они с ним когда-то в одном военном училище учились, вроде того. У нас он находит благодарных слушателей, а для генерала он - что-то вроде шута. Как и у нас, впрочем. Однажды мы устраивали поэтический вечер, так он стихи свои читал с расстёгнутой ширинкой. Мы со Шредером его в сторону отвели, сказали. А он: это, говорит, элемент моего сценического образа.
- А вам-то он на фига? - спросила Катя.
- Как на фига? - удивился Алекс и по привычке щёлкнул пальцами. - Он наша крыша! Ангел-хранитель! Без него, и, стало быть, без генеральской защиты, мы бы не продержались бы и дня! Тут ведь такое было… Куликовская битва! Бородино! Сталинград! Я не успел вам рассказать. Вот приезжайте ещё, обо всём расскажу! Смотрите, смотрите, вон, вон, "копейка" стопится. Ну, всё, пока, пока…
*
…Через неделю Катя начала жить у Роя.
4
"…Эстонский шпиль. Старинные часы бьют два часа ночи. Глухота дворов, глухота зданий. Духота дождя. Звуки, отскакивающие от стен. Окна - вдребезги под холодными струями.
Дворы-колодцы волшебной воды. Люди, тонущие в ней. Проблески звёзд и луны сквозь бегущие тучи. Шум деревьев. Светящееся пятно на асфальте и голубь. Где-то тишина и покой, а здесь - мокрый шум и сквозняк, мечущиеся по углам.
Чердачные похождения безумной кошки.
Но где же ей быть ещё?
Прости-прости, - я тебя не знаю, но я слышу тебя. Я вижу сон. Словно калейдоскоп крутится вдалеке.
Прости-прости, я тебя не знаю. Но вижу тебя.
Прости-прости, я тебя-тебя…"
Катя положила ручку на страницы дневника и некоторое время сидела, глядя на телефон. То ли мучилась сомнениями звонить или не звонить, то ли соображала, что сказать, когда ответят. Это ей самой было непонятно.
Наконец, дунув на чёлку, она сняла трубку. Ждать ответа пришлось долго. Достаточно долго, чтобы сомнения, уже более сильные, стали вновь ею овладевать. Она уже хотела нажать на рычаг, когда длинные гудки прекратились, и раздался знакомый голос.
Она ещё секунду поколебалась, и произнесла:
- Рой, прости меня. Я была дурой.
- За что?
- Ну, за вчерашнее… Мы вторглись к вам, как не знаю кто… Это я виновата. Мне Викентий тоже сказал потом… У вас своё… Короче, прости, я хотела, как лучше…
- Ладно-ладно, Катюш, ничего… - Рой почувствовал слабость, и сел на стул.
- Вы там суп, наверное, уже доели весь… Я зайду на днях, сварю.
- Не надо. Мама умерла.
Кате на мгновение показалось, что она слышит чужой голос. Или ей захотелось, чтобы было так?
Она потёрла ладонью лоб.
- Когда?
- Прошлой ночью. Её уже увезли. Похороны послезавтра.
- Вот что…
 Повисшая пауза была для Кати невыносима. И, возможно, чтобы только заполнить её, она сказала:
- Я приду.
- Да-да, конечно.
- Завтра утром. У меня тут ещё дела…
- Да-да.
- Ну, пока.
- Пока.
Они оба машинально повесили трубки.
"Зачем?" - хотел Рой спросить Катю, но понял, что не успел.
"Бедный, бедный Рой, - думала Катя, ища в рюкзачке сигареты. - Теперь он остался совсем, совсем один".
Рой в задумчивости начал ходить по комнате. "Что это? Это что? - думал он. - Что ей ещё нужно?"
Множество неясных мыслей заполнили его голову. Он пытался разложить их по порядку и разобраться с каждой в отдельности. Но как только ему удавалось выделить хотя бы одну из них, внимание изменяло ему, и мысль снова устремлялась в общий запутанный клубок, так что он не успевал обдумать до конца ни одной.
"…Кретин, ты кретин, раз ты всё ещё любишь её…"
"…Она предала тебя, бросив с больной матерью…"
"…Она не виновата, ей было трудно: институт, дома бардак, ты тоже, бывало, вёл себя как эгоист…"
"…Но ведь теперь мать умерла…"
"…И что, теперь она вернётся?.."
"…А ты поверишь ей, если даже она вернётся?.."
"…Это возможно: любить и не доверять тому, кого любишь?.."
"…И ждать нового предательства?.."
"…"Предательство". Не слишком ли пафосно, старик?.."
"…Может, всё намного проще: отлюбила девчонка. И никто ни в чём не виноват. НИКТО НИ В ЧЁМ НЕ ВИНОВАТ. Ни ты, ни она. Просто так вышло…"
Рой в бессилии повалился на кровать.
"…И на самом деле надеяться не на что…"
"Когда умирает надежда, рождается мужество". Вот что когда-то ты хотел спеть, но оставил песню с этой строчкой не дописанной.
Да. Любая надежда бессмысленна. Это стало тебе ещё ясно тогда, когда умирала мать. Не нужна надежда, когда ТЫ определяешь, чему быть. А там, где ты ровным счётом ничего не определяешь, нет смысла надеяться и подавно.
Из всего вороха мыслей только эта предстала перед Роем со всей бескомпромиссной отчётливостью.
- А вы задумывались когда-нибудь о том, - сказал он вслух воображаемому собеседнику в чёрной рясе, - что как раз отсутствие надежды может придать человеку сил и решимости?
Он соскочил с дивана и подошёл к телефону.
Катя вздрогнула, услышав звонок. Она уже перечеркнула написанное, особенно густо зачеркнув строку про безумную кошку. Отчего-то предчувствуя, что снова услышит Роя, и почему-то боясь этого, она нерешительно подняла трубку.
- Да?
- Катя? Ещё раз… Я вот что… Не звони ко мне больше. И не приходи.
- Почему? - спросила Катя внезапно упавшим голосом.
- Ты же не любишь меня.
Она начала выводить ручкой бессмысленный узор на записанной странице. Между её пальцами и трубкой телефона быстро тлела забытая сигарета.
- Но ведь мы же могли встречаться как друзья, Рой. Мы могли бы стать такими друзьями! - с непонятным отчаянием проговорила она.
- Любовь на дружбу не делится. У неё другой знаменатель, - тихо сказал он. - Любовь делится только на любовь. Потому что в обратном случае в остатке всегда остаётся чьё-то одиночество. Всё. Пока.
- Пока, - тускло ответила Катя и просыпала пепел на листы дневника.
*
Рой вытащил с антресолей старый рюкзак. Хотя у него имелся и новый, привезённый из Германии, но больше всего он любил именно этот, несмотря на его ветхость.
Старому рюкзаку было уже лет десять, а может, и больше. Он достался Рою от одного олдового хиппаря в середине восьмидесятых, когда Рой впервые приехал в Питер. Хиппарь покровительствовал ему, и, снисходительно послушав его первые, ещё неумелые, но наделённые каким-то замысловатым драйвом, песни, поблагодарил за них столь ценным подарком.
Рюкзак был самодельный, обшитый бисером и разрисованный масляной краской, с аккуратными джинсовыми заплатами, со множеством внешних и внутренних карманов и карманчиков, один из которых был срезан ворами в Голландии. Если принюхаться к нему, можно было вдохнуть запах бензина и костра. Рой относился к этому цветному куску брезента как к своему старому товарищу, вместе с которым было много понято и пережито на многочисленных трассах России, Сибири и зарубежной Европы.
Вытащил он его, поскольку собрался ехать в Ташлинск.
Но прежде чем складывать в рюкзак спальный мешок и палатку, надо было вытряхнуть из него пыль и мелкий мусор. Рой направился в ванную комнату и стал там выворачивать его наизнанку. Вдруг в облаке пыли и в струях хлебных крошек на днище ванны шлёпнулся мятый конверт.
"Так вот он где!"
Это оказался тот самый конверт с документами, который отдал Рою умирающий старик в степи под Самарой. Теперь, доставая из него содержимое, Рой сразу вспомнил всё случившееся и пережитое той ночью. И в первую очередь в его памяти всплыл удаляющийся силуэт Кати на фоне мерцающих городских огней.
Паспорт. Трудовая и записная книжки. Изрядно помятые и рваные с боков. Рой полистал их поочерёдно.
…А вот - его прописка: Самара… улица… дом… квартира…
Помнится, в записной книжке упоминалась какая-то Лида…
Так. Вот она.
Лида, Лида…
Да тут почти одна только некая Лида.
И тогда Рой вдруг понял, что ему сейчас следует делать. Это он понял так же чётко, как когда-то осознал необходимость перевезти к себе парализованную мать, а сегодня - невозможность встречаться с любимым человеком.
"Остаётся только дождаться брата", - подумал он, и, сложив документы обратно в конверт, засунул его в карман рюкзака, - тот, в котором, путешествуя, хранил и свои документы.
*
 Старший брат, вызванный Роем накануне телеграммой, прилетел из Москвы утром следующего дня. Он вёз с собой не только скупые мужские слёзы, необходимые на скорбной церемонии, но и многочисленные советы своему младшему братцу по поводу того, как тому нужно жить дальше. В этих советах он видел свидетельство своего старшинства, и опытности, и родственной любви.
Будучи военным человеком, он не разделял многие убеждения Роя. Однако он мог припомнить несколько раз, когда между ними всё-таки возникала братская близость. Но каждый раз после редких искренних разговоров с Роем "за жизнь" ему, как правило, становилось как-то не по себе. Непонятно откуда возникали какие-то сомнения непонятно в чём. Как будто уходила почва из-под гусениц любимого танка. Он очень удивлялся этому, но был уверен, что в том виноват не Рой, а какое-то странное, не постижимое уму стечение обстоятельств.
Уклоняясь в коридоре от потных родственных объятий, Рой сразу же набросил на плечи рюкзак.
- Ты куда? Куда это? - спросил брат недовольно.
- Я вернусь не скоро. Как покончишь с похоронами и соберёшься домой, оставь ключ у тёти Риты. Она живёт в квартире напротив. Ну, да ты знаешь. Свидетельство о смерти и другие мамины документы - на телевизоре.
- Это понятно. А ты-то куда? И зачем?
- Надо.
- А мать? Её же отпеть ещё нужно… Ты, чай, не догадался. Знаю я тебя. Так куда ж ты? Твою ж мать хоронить будут. - Брат вытер ладонью жирную шею. - Такое бывает раз в жизни! - и тут он осёкся, поняв, что сморозил глупость.
- Ритуалы нужны лишь нечистой совести, - отрезал Рой. - Ты не смог с ней жить, так хоть похорони по-человечески, - добавил он вполголоса, и захлопнул за собой дверь.
Бегом по лестнице…
Свежий воздух ополоснул его лицо. Старый рюкзак за спиной стал почти невесом, - как это важно, когда впереди - почти тысяча километров на попутках…
*
…И опять перед Роем была степь. И опять он дышал Волгой, разлившейся по степи августовскими ветрами.
Рядом с ним стояла Лида, поминутно поправляющая на голове срываемый ветром платок. Это была та самая Лида, для которой старик, найденный Роем здесь, на обочине трассы, хотел когда-то купить майонез. Она морщила от солнца исплаканное старческое лицо и уже в который раз рассказывала Рою, как ушёл навсегда от неё любимый "Володичка", узнав, что у него неизлечимая болезнь и не желая становиться для неё обузой. Рой знал обо всём этом с позавчерашнего дня, но слушал её сейчас столь же внимательно, как и впервые.
Наконец, он принялся за работу. Работа была не сложная - вкопать в землю деревянный памятник с красной звездой.
Он копал, копал и думал, что новая его песня будет про всё это - и про слёзы этой старухи, и про безнадёжный уход старика, и про деревянную звезду, которая сейчас зажжётся в степи, и - про это пустое и равнодушное небо над всеми людьми.
Про то, о чём раньше он никогда не пел.
10. 04. 2000 / 10. 05. 2004.
Елизавет.
|
